За Россию душу в клочья разорвать

    Я жив еще

    В гости к Рассадину в этот воскресный день пришли руководитель департамента культуры мэрии Надежда Булюкина, его давнишний соратник по перу Александр Воронцов, товарищ по литературе Эдуард Анашкин, материализовавшийся прямо из стихов о нем самом верный друг поэта Олег Портнягин и вся большая рассадинская рать местных авторов, присягнувшая на верность его литературному братству.

    Костя скромно выслушивал хорошие слова и лишь иногда иронично улыбался им в ответ. «Ребята, я еще жив», — говорил он, останавливая дифирамбы и прячась за букетами подаренной, вовремя расцветшей сирени. Вот таким он и получился на моем снимке — скромный поэт-именинник в глубине кадра — и радостные поэты и красавицы-поэтессы из «наших» у микрофона. Соратники легко приняли из рук именинника его бесценный подарок – возможность почитать для публики собственные стихи. Так что Костиных трогательных, честных, правдивых, самобытных, неповторимых стихов на этом празднике мне все же немного не хватило.
    Но таков уж Костя как всегда: делиться всем, в том числе и драгоценным временем своим его научили еще в детском доме. Такие уроки запоминаются на всю жизнь.

    Трудный Костя

    Когда-то, сотни стихов тому назад, трудный подросток Костька Рассадин был наказан детдомовским начальством и строго заключен в «счастливую тюрьму» на перевоспитание. Его закрыли в библиотеке, чтобы мальчишка успел обдумать собственные шалости и проказы. И этому факту и встрече с первым томиком Сергея Есенина Константин благодарен до сих пор.

    Впрочем, «трудным» он быть не перестал:

    По какой-то прихоти житейской,
    По забавной сотне пустяков
    Отношусь я к знатному семейству
    Самых древних русских дурачков.
    Дом построю, а затем разрушу,
    По миру пущу отца и мать,
    Лишь бы дали скомканную душу
    За Россию в клочья разорвать.
    Полыхаю рожей кумачово…
    Пьян-не пьян – свободой напои!
    Где вы там, Емельки Пугачевы,
    Стеньки безобРазины мои?

    И все же «скомканная душа» не только страдает. Она частенько питает счастьем простого раскудрявого русского парня, который так же искренне и просто может раздарить это счастье без разбору каждому, кто взял в руки его книжку или альманах:

    Может быть, на сотню тысяч
    Я единственный такой,
    Что, в сосцы державы тычась,
    Занят глупостью пустой.
    Беспросветным недотепой
    В нищете творить стихи,
    Чтоб опять слезою теплой
    Муки творчества текли.
    Тараторить – спасу нету! –
    Будто радио во рту.
    Кто придумал счастье это,
    Тараторщину таку?
    Я ни в чем не виноватый,
    Я в стране — не вор, не тать…
    Чтоб себя не слышать,
    Ватой стану уши затыкать.

    Рядом с этим хулиганским и беспросветным тараторным счастьем – ироничное недоверие к самому близкому для себя поэту — Косте Рассадину, который хоть и трудно, но весьма плодотворно дожил до творческих седин, как тот самый стихотворный рубаха-парень (ни единого седого волоска в черных кудрях!), все еще может повторить:

    Себя шлепну по макушке:
    Ты деревню не смеши!
    Тоже мне, нашелся Пушкин
    Кучерявенький в глуши.

    Об этом пишется

    Да, Константину Рассадину досталось не самое простое житье-бытье. Его сердечные и честные «стеньки безобРазины» и сегодня не ждут лучших времен. До лучших можно и не дожить. «Писатель входит в жизнь светлым и добрым, — уверен Рассадин. — Потом писатель мрачнеет. Серьезно мрачнеет со временем. Но у меня так не происходило. Писатель – сомневающийся интеллигент. Он острее видит происходящее. Он более раним, чем остальные. Я не отношу себя к писателям, которые всеми силами хотят вписаться в это время, хотят успеть побыть модными. Я как принадлежал к старой классической школе, так и принадлежу. Просто обостренно воспринимаю новые явления. Ну как, скажи, не писать о детях, на которых зарабатывают вокзалы и притоны? А органы ребятишек, которые везут за границу для каких-нибудь операций по пересадке? Как об этом молчать? Об этом пишется».

    Хорошо, что пишется. Что есть душа, которая болит чужой своей болью: Мне не снятся розовые сны —
    В звезды мне высокие не верить.
    Я из тех, которые должны
    По-земному жизнь отканителить.

    И все же в этой канители Константин Рассадин умеет быть удивительно распевным и чистым, лиричным, влюбленным в «журавлиные стаи октября» и в «яблони, у мира на краю», и в родное окошко на самом краю собственной строки:

    Я замру у родного окна,
    В голове моей — светлая строчка.
    Размечтавшись во сне, спит жена,
    Ну а рядом — естественно, дочка.
    Завидная, чистая «Речка» Рассадина – удивительная лирическая миниатюра о его огромной любви к Родине:
    Подскажи, сколько лет тебе, реченька?
    Слышал я, что еще прабабушка
    Полоскала зарю в тебе вечером
    И сушила ее на камушках.

    Эта музыка рассадинского стиха — не исключение, а лишь один звонкий светлый камушек с его светлого бережка. Как и другой, такой же светлый лирический зачин о любви:

    Мир для меня почти что невесом —
    Как-будто в небе выкосили травы.
    Вокруг меня лежит покой и сон
    И тихий свет лазоревой державы.
    Моей Руси задумчивая тишь…

    Чем болеет держава?
    Но все же Костя неробко признает свое сегодняшнее отечество «смертельно больным». Заразные болезни отчизны так и тревожат его стихи:
    Кушетка с подстилкой на вате,
    Сквозняк коридорный и мат…
    А рядом, в отдельной палате
    Народный лежит депутат.
    А рядом, в больничной палате,
    Сестрички заливистый смех…
    И очень за окнами кстати
    Капелью прострелянный снег.
    Старик на кушетке в надсаде
    Закашлялся памятным сном:
    Привиделся снег в Сталинграде.
    Дымящийся. В сорок втором.

    Поэтам и старикам отдельные палаты не положены. Вот отчего Рассадин настойчиво учит молодых писателей конфликтности в литературе. «Сегодня отчужденность наиболее остро бередит душу. Она даже вызывает страх. Надо писать о болевых точках, о новых производственных отношениях, о том, чем живут молодые люди в сегодняшнем Тольятти, в современной России».

    Он пишет об этом всегда. И, к счастью, огромная Россия и родная ему Волга, и высокая Москва слышат и готовы слушать писателя, который живет, любит, болеет душой, взрослеет и все же остается в своих мудрых, простецких, очень взрослых стихах тем самым мальчиком из-под библиотечного ареста, который готов разорвать свою скомканную душу за Россию. А его лирический герой стоит в предбаннике у мэра:

    За Бога, за Отечество. За веру!
    Всем супостатам злостным супротив
    Я замер призраком в предбаннике у мэра
    В себе три слова этих воплотив.
    Я, как солдат, сюда прибывший с марша,
    Пропахший порохом: и тягостен, и хмур.
    По телефонам злая секретарша
    Кровавый расплескала маникюр.
    Мне наплевать на верткую шишигу,
    Облитую зловонием духов.
    Я здесь торчу с прошением на книгу
    При жизни мной написанных стихов.
    Мои стихи о здешнем мире страждут,
    Моей судьбой схороненной слезя.
    Я знаю: мне сегодня не откажут:
    Живому — можно, мертвому — нельзя.

    Константин Рассадин выступает читает

    фото: Город на Волге

    «Город на Волге»