Почему, уверенный в своей гениальности, Поль Сезанн тем не менее был вечно одержим страхом того, что не найдет точных средств выражения?

    арлекин и пьеро

    «Важно не то, что художник делает, но то, кем он является». (Пабло Пикассо о Поле Сезанне, 1935 г.)

    — Меня привлекают безграничные фантазии природы… Природа раскрывается мне постепенно, я продвигаюсь очень медленно — совершенствоваться следует бесконечно, — так говорил французский художник Поль Сезанн (1839-1906).

    Он не стремился, как его современники — импрессионисты, запечатлевать мимолетные состояния природы. Картины не были для него зафиксированными на полотне впечатлениями от природы, социальным комментарием, иллюстрированным рассказом или декоративным предметом. Они были выражением эмоций. Этот взгляд на живопись отличает Сезанна от большинства его современников. Перенеся акцент в живописи с предмета изображения на сознание изображающего, Сезанн тем самым открыл путь, который в XX веке привел к созданию так называемого абстрактного искусства.

    Вся его жизнь — яркий пример служения и преданности искусству. Именно об этом художнике и пойдет речь в ходе художественного коллажа, который состоится в Литературном клубе «Прикосновение» библиотеки «Фолиант».

    Посмотрев документальный фильм «Импрессионисты. Поль Сезанн», снятый режиссером Тимом Марлоу, читатели получат более полное представление о самом художнике, его картинах и том новом зрении, которому он научил мир.

    Чуть ближе прикоснувшись к биографии, ясно поймут, что в живописи Сезанн искал спасения. Но от чего? Почему, уверенный в своей гениальности, он тем не менее был вечно одержим страхом того, что не найдет точных средств выражения? Почему вечно твердил о неспособности «осуществить» собственное видение?

    Известно, что работа была для Сезанна единственным, что приносило полное душевное удовлетворение. Творчество исцеляло от неуверенности в себе. Во времена, когда его живопись подвергалась яростным нападкам, он писал: «Я научился чувствовать себя выше всего, что вокруг». Тем не менее, могучая творческая индивидуальность Сезанна постоянно соседствовала с необычайной неустойчивостью его натуры. Это очевидное расхождение художественного и личностного начал вводило в заблуждение всех, кто знал его, и до сих пор поражает тех, кто занимается изучением его жизни и творчества.

    Всю жизнь Сезанн тянулся к людям и одновременно отталкивал их. Почему? Он ни в ком не нуждался, не хотел, чтобы его, как он сам говорил, «ловили на крючок». Это ощущение было столь острым, что в нем развился болезненный страх прикосновения.

    Начиная с сорока трех лет, Сезанн много времени тратил на составление своего завещания. Почему его терзало предчувствие ранней смерти? Почему всю жизнь тяготили отношения с семьей?

    Узнаем ли мы об этом когда-нибудь? Но попытаться стоит.

    Итак.

    Наследное качество

    Всякий, кто попадает на юг Франции, сразу понимает, что все вокруг в каком-то смысле создано Сезанном. Белесые обнажения горных пород, резкие скосы сосновых лесов, душистые кустарники, прозрачное небо, крутые скаты холмов — все это и еще многое Сезанн запечатлел на своих холстах с такой неотразимой силой, что побывать здесь после знакомства с его живописью — значит увидеть эти места отраженными в его глазах и в его одинокой душе. Сезанн как никто другой сумел проникнуться духом этой земли, прославил ее формы и цвета, раскрыл те ее глубины, в которые ничьи глаза до него не проникали. Художника не влекла фотографическая точность воспроизведения зримого мира. На его полотнах все выглядит более отчетливым и плотным.

    А начиналось все так.

    Когда Луи-Огюст Сезанн, отец будущего художника, решил ликвидировать свою процветавшую шляпную торговлю и открыть банк, весь город воззрился на него как на умалишенного. Шел беспокойный 1848 год, и единственный банк, существовавший в Экс-ан-Провансе, только что бесславно обанкротился. Осторожные горожане припрятывали денежки до лучших времен. Но Луи-Огюст лишь перевез из проданного им магазина домой две коробки шляп, заявив, что впредь до самой смерти больше не будет тратиться на головные уборы, и вложил все сто тысяч франков, скопленных за двадцать лет, в свое новое предприятие.

    Чем бы Сезанны ни занимались в жизни, они всегда делали это так, как будто шли наперекор всему свету. Вцеплялись в то, что им желанно, и не ослабляли хватку, пока не испускали последний вздох… Семейные легенды прославляли фамильное упрямство Сезаннов, их умение идти к своей цели напролом, не останавливаясь ни перед какими препятствиями!

    Отец Поля души не чаял в их обожаемом имении Жа де Буффан, бывшей резиденции губернатора Прованса. Из-за ветхости в доме была закрыта чуть ли не половина комнат, а в некоторых углах сада невозможно продраться сквозь заросли одичавшего шиповника. Облупленный каменный бассейн с нелепыми дельфинами, в котором никто отродясь не купался, и несколько десятков акров плохо возделанных виноградников, прилегающих к усадьбе…

    Ортанс, жене Поля с самого начала было ясно, что Жа де Буффан семье не по карману. Давно пора было бы продать эту нелепую претензию на поместье, но ее муж и слышать об этом не желал. Он хотел, чтобы у семейства было «родовое гнездо», хранящее память о покойном отце, и утверждал, что нигде ему не работается так, как в Жа де Буффане…

    Ортанс считала мужа упрямцем, а его работу — никому не нужной. Упрямство его отца по крайней мере пошло на пользу семье: открытый им банк обеспечил-таки не только его собственную старость, но и старость его троих детей. А Полю-то чем оправдаться? Всю жизнь он твердит о том, что создает новую живопись. Но Ортанс голову готова была отдать на отсечение, что девять из десяти людей в Париже и слыхом не слыхивали о художнике Сезанне. А те, кто сказал бы, что слышал, наверняка вспоминали только его нелепые выходки вроде ночевок на скамейках в Люксембургском саду.

    — Человек, протестующий против отживших традиций в искусстве, и в жизни не должен себя вести как косный буржуа, — говорил Поль.

    Вот только знать его новой живописи не хотел никто, кроме считанных чудаков.

    За тридцать пять лет творчества ее горемыка муж смог продать не больше двух дюжин картин, да и то за такие гроши, о которых не стоило и говорить. Восемнадцать раз он посылал свои картины в Парижский салон на ежегодную художественную выставку, но лишь однажды смог туда проникнуть.

    Вместо того чтобы после каждого отказа поносить жюри Салона направо и налево, ему не помешало бы повнимательнее прислушаться к тому, что говорят о его картинах истинные знатоки! Но в ответ на любую критику Поль только разражается бранью. Стоит ли удивляться, что теперь никто не хочет иметь с ним дело.

    В мечтах о славе

    С самого детства Поль был не от мира сего: обычно смирный и ласковый, он временами вдруг выходил из себя по какому-то пустячному поводу и начинал крушить все, что попадалось под руку.

    Только младшая сестра Мари осмеливалась подойти к нему в такие минуты. Этой пигалице, двумя годами младше брата, он покорялся безропотно, а она командовала им, как капрал солдатом, строго проверяя, все ли пуговицы ее неряха-брат застегнул на рубашке. Мари и заставила Поля показать матери рисунок, сделанный при помощи нескольких красок, имевшихся в его распоряжении. Сам-то он не решился бы… Слишком уж был самолюбив.

    Полупустой коробкой с акварелью Поль завладел по чистой случайности. Став банкиром, Луи-Огюст не брезговал и занятиями попроще: скупал оптом на торгах имущество разорившихся семейств и продавал его потом в розницу. Но старую коробку с красками, в которой кто-то уже использовал все яркие цвета, он так никому и не смог пристроить… К тому моменту, когда последние краски в ней закончились, стало ясно, что они успели стать для Поля не просто любимой игрушкой, а чем-то вроде воды и хлеба.

    Отец принял решение купить Жа де Буффан в тот самый год, когда Поль заканчивал коллеж Бурбон — одно из самых уважаемых учебных заведений в Эксе. Чуть раньше диплома бакалавра он получил почетную награду — вторую премию за рисунок в художественной школе при Эксском музее. А вооружившись этими двумя трофеями, заявил родителям, что желает стать художником и изучать это ремесло не где-нибудь, а в Париже.

    Спустя годы Поль понял, что Луи-Огюст, узнав о желании сына, кричал и ругался не от злости, а от страха. Страха за то, что его банк «Сезанн и Кабассоль» некому будет оставить, что богатство, нажитое ценой упрямства и труда, пойдет прахом, а его единственный наследник, связавшись с какими-нибудь парижскими гуляками, умрет в придорожной канаве.

    — Это он его сманивает! Этот бездельник, эта рвань без гроша в кармане! Он думает, что когда Поль окажется в Париже, я буду кормить заодно с сыном и всех его дружков?

    «Парижским бездельником» и «рванью без гроша в кармане» был Эмиль Золя: худенький восторженный паренек, с которым Поль подружился еще в начальных классах коллежа. Однажды Сезанн вступился за Золя, которого одноклассники третировали за бедность и мечтательность. На следующий день Эмиль принес своему защитнику корзинку яблок. Как же божественно они пахли…

    Отец Золя, инженер, руководивший когда-то постройкой плотины и канала для орошения прованских полей, умер рано, оставив семью в нужде. Помыкавшись несколько лет в Эксе, куда забросила их отцовская служба, Эмиль с матерью и дедом вернулись в Париж.

    Уезжая, Золя взял с Поля слово, что и друг тоже обязательно приедет в столицу. Вдвоем-то они уж непременно покорят Париж своими талантами: Эмиль — литературным, а Поль — художественным. Чудесная книга, которую напишет Эмиль, а Поль украсит прекрасными иллюстрациями, уже рисовалась им в юношеских мечтах.

    Разве мог отец Поля подумать, что настанет день, и тот, кого он считал «бездельником» и «рванью», станет известнейшим писателем, богачом, владельцем роскошного поместья Медан, в котором собирается цвет французской литературы? А его сын будет уныло проживать отцовское наследство в ветшающем Жа де Буффане….

    В Париж! В Париж!

    Не согласившись отпустить Поля в Париж, Луи — Огюст все же позволил ему устроить в доме мастерскую и даже разрешил прорубить в ее стене дополнительное окно, неисправимо изуродовавшее внешний вид старого дома. Потом предложил сыну расписать панели в столовой — «если парню так нравится, он может разрисовать хоть весь дом». И часами безропотно позировал сыну, когда тому пришла фантазия написать портрет родителя…

    Но все было напрасно. Юриспруденция, которую он пообещал отцу изучать в Эксском университете, не шла ему на ум. В итоге весной 1861 года билеты в Париж все-таки были куплены — для самого Поля и для его отца: Луи-Огюст решил самолично выяснить, сколько денег нужно парню, чтобы не голодать, но и не подкармливать всякую шваль, а заодно разведать, почем нынче в столице картины.

    Полученные сведения немного его успокоили: ста пятидесяти франков на жизнь одинокому холостяку должно было хватить с лихвой, а любой из художников, получивший диплом парижской Школы изящных искусств, мог рассчитывать на приличный гонорар за свои полотна. Конечно, для этого следует потрудиться, но Поль, слава богу, кажется, не ленив: сутками простаивает за мольбертом, а шумные компании обходит стороной. Хоть что-то путное отцу удалось в него вложить… С этими мыслями Луи-Огюст и отбыл восвояси.

    Долгие годы Элиза Сезанн, мать Поля, лелеяла свою веру в сына и наперекор всему твердила, что рано или поздно он вернется из Парижа «на коне». Но Поль всякий раз приползал в Экс побитой собакой.

    Счастливый билет?

    Когда девятнадцатилетняя натурщица Ортанс Фике впервые переступила порог мастерской Поля Сезанна, тому уже сравнялось тридцать. Далеко в прошлом остался восторженный двадцатилетний провинциал, которого когда-то привез в столицу властный батюшка. Давно забыты и намерения Поля стать дипломированным художником: провалившись на экзаменах в Школу изящных искусств, он заявил, что сам освоит все секреты мастерства, и с головой ушел в работу, утверждая, что очень скоро создаст новые, невиданные полотна, которые потрясут Париж.

    Увы, уже несколько лет он регулярно посылал свои картины в Салон, жюри которого столь же регулярно их отвергало. Поль водил знакомство с такими же, как и он, отщепенцами официального искусства: Фредериком Базилем, Альфредом Сислеем, Клодом Моне, Огюстом Ренуаром, Эдгаром Дега. Но и с ними он держался отчужденно, утверждая, что их методы «воздушного письма» устареют со дня на день и что он собирается привнести в живопись нечто большее.

    По-настоящему Поль сдружился только с Камилем Писсарро — так, что даже прислушивался к его советам и, следуя им, старался сделать краски своих полотен немного жизнерадостнее. Вот только сделать жизнерадостнее самого Поля пока никому не удалось. Упрямое, насупленное лицо, вечно нечесаные волосы и по-бычьи наклоненная голова. Того и гляди забодает весь мир.

    Таким Ортанс впервые увидела Поля Сезанна. Девушка, давшая ей адрес, шепнула, что, не в пример многим художникам, мсье почтителен с натурщицами, хотя и весьма странен во всем остальном.

    — Ни в коем случае не смей его касаться. Этого он терпеть не может. Даже юбкой старайся не задевать. Он и приятелям-то своим руку не пожимает. Никогда не пытайся убраться в его мастерской: он до смерти боится, что пыль, поднятая с полу, осядет на влажное полотно. Не брякни, что в комнате воняет, — он все равно тебе не поверит. Зато разозлится.

    И главное — не вздумай даже слегка пошевелиться, пока он тебя пишет, а то сразу выгонит. Он любит, чтобы девушки лежали неподвижно. «Как яблоки» — так он говорит. Как пить дать, однажды какой-нибудь натурщик заживо сгниет у него в мастерской, как и его дурацкие фрукты.

    Увидев смятение на лице Ортанс, она поспешно прибавила:

    — Но платит он исправно. Его папаша каждый месяц присылает деньги. Правда, всего полтораста франков… Но без них бедолага давно протянул бы ноги.

    Беспорядок, встретивший ее у Сезанна, и в самом деле поразил Ортанс. В мастерских других художников ей случалось видеть изящные вещицы: резные рамы, куски парчи, старинную посуду венецианского стекла, которую приберегали для изысканных натюрмортов. Но здесь царило запустение звериной берлоги: гниющие фрукты и увядшие цветы в пустых банках, печь, перед которой высилась куча золы едва ли не выше ее самой, старый казан, на дне которого засыхала оставшаяся от позавчерашнего ужина вермишель. Ничего другого хозяин, кажется, вообще не готовил… Однако еще поразительнее, чем это запустение, выглядели кучи продырявленных холстов, сваленных по углам. Ортанс решила было, что дыры в них сделали крысы, но неожиданно странные раны на полотнах получили совсем иное объяснение.

    В тот день, едва войдя, она почувствовала какое-то злобное напряжение, сгустившееся в спертом воздухе мастерской. Неприязненно косясь на окно, из-за которого доносились назойливый визг инструментов и перебранка рабочих, Сезанн раз за разом все яростнее тыкал кистью то в палитру, то в полотно. До той поры, пока Ортанс, стараясь чуть расправить затекшую ногу, не покачнулась…

    — Простите, господин Сезанн, — пробормотала девушка и осеклась на полуслове. Зарычав как зверь, художник вдруг схватил кисть и, будто пикой, принялся колоть ею беззащитный холст. Потом, скинув его с мольберта, резко швырнул в угол.

    — Сеанс закончен, — прохрипел он.

    И Ортанс ни жива ни мертва от испуга поскорее выскользнула прочь, забыв надеть шляпу и мантилью… Вернувшись и не дождавшись ответа на стук, она толкнула дверь мастерской… Сидя на полу и обняв истерзанную картину, Поль тихо плакал, размазывая по щекам цветные полосы краски. Стараясь не скрипнуть старыми половицами, она потянулась к стулу, на котором сиротливо лежала забытая шляпка, но потом, как будто в забытьи, шагнула дальше…

    Очнулись они лишь тогда, когда за окном внезапно наступила тишина. Наверное, рабочим пришла пора обедать. О любви они не говорили. Просто с этого дня, уходя после сеанса, Ортанс как будто невзначай забывала у Сезанна то корзинку, то саквояж… Пока не перетащила к нему в дом все свои нехитрые пожитки.

    Почему она вдруг решила остаться рядом с этим странным человеком, который, казалось, забывал о ее существовании в тот самый момент, как размыкал свои медвежьи объятия? Она и сама этого не знала.

    Многие ее подруги, подрабатывавшие позированием, точно так же регулярно переносили свои картонки и саквояжи из одной мастерской в другую… Так что Ортанс ни на что особенно не рассчитывала. Но когда спустя год началась франко-прусская война и парижане потянулись прочь из столицы, Поль вдруг заявил Ортанс, что они уедут вместе.

    Всю дорогу до Марселя сердце Ортанс замирало от волнения. Кто знает, может быть, мсье Сезанн хочет представить ее родителям? Такие случаи с натурщицами тоже бывали. Что, если и Ортанс вытянула счастливый билет? Женился же несколько недель назад друг Поля, писатель Золя, на своей давней любовнице Габриэль, а ведь когда-то она торговала цветами и, подобно Ортанс, подрабатывала позированием. Поль говорил, что он сам же их и познакомил. Может быть, теперь и он, глядя на приятеля, решит обзавестись домом и семьей?

    Однако, сняв для Ортанс квартиру в пригороде Марселя, Поль без обиняков заявил, что к родителям в Экс он поедет один. Так с тех пор так и повелось: в Париже они были вместе, в Провансе — врозь. Рождение Поля-младшего, появившегося на свет в 1872 году, ничего не изменило.

    — Если отец узнает, что я путаюсь с натурщицами и пложу ублюдков, он не даст мне больше ни гроша, — коротко отрезал Поль, когда Ортанс униженно попросила его «привенчать» мальчика…

    Вот, значит, как?! Ублюдков! А еще говорит, что обожает сына! Да ей же отлично известно, что самому Полю было четыре года, а его сестре Мари — два, когда Луи-Огюст наконец обвенчался с их матерью. А до этого он просто «путался» с сестрой одного из приказчиков своего магазина. Да из троих детей старого банкира только младшая дочь Роза родилась в законном браке. И теперь Поль утверждает, что отец вправе судить их? Да он просто выдумал этот свой страх перед отцом! Выдумал, чтобы не отвечать ни за что на свете, кроме своей треклятой живописи. Да брось Поль завтра свои картины и вернись под отцовский кров — и Луи-Огюст на радостях простит ему все на свете!

    Но Поль в ответ на такие речи Ортанс только скрипел зубами… Не он, а отец признает свое поражение! Признает! В тот день, когда Сезанн-художник прославится на весь Париж. Вот тогда они и потолкуют о свадьбе. И Поль примирительно похлопывал Ортанс по руке…

    Семнадцатый отказ

    В 1882 году полотно Сезанна, и в самом деле, наконец очутилось в вожделенном Салоне. Вот только цена, уплаченная им за эту «победу», даже на взгляд Ортанс была высоковата. Отбросив гордость, Поль явился к старому приятелю Антуану Гийому. Вместе с ним он когда-то, подражая импрессионистам, ходил на пленэры в парижские пригороды.

    Не в пример строптивцу Сезанну Гийом давно расстался с романтическими мечтами, успел стать признанным мэтром академического стиля и даже заседал в жюри Салона. Согласно правилам каждый из членов жюри мог пропустить без конкурса одну работу, но автор должен был считаться его учеником. И Поль, правдолюбец Поль, согласился на этот унизительный обман!

    Верный слову, Гийом выполнил уговор, заверив приятеля, что ради старой дружбы готов помогать ему и в будущем. Но год спустя, как будто в насмешку над Сезанном, даже покровительство добряка Гийома уже ничего не могло решить — привилегии членов жюри были отменены.

    Осенью 1884 года Поль, убитый очередным, семнадцатым по счету, отказом жюри, засобирался в Экс. Ехать пришлось одному: Ортанс, измученная его бесконечной игрой в прятки с родителями, заявила, что на сей раз они с сыном останутся в Париже.

    В поисках острова сокровищ

    Пять лет назад, приехав во Францию из ее далекой колонии — с острова Реюньон, затерявшегося неподалеку от Мадагаскара, мсье Амбруаз Воллар, 23-летний сын нотариуса, должен был изучать право. Но вместо этого принялся торговать живописью.

    Почему среди множества способов делать деньги в Париже он выбрал именно этот, Воллар и сам не мог бы ответить внятно. Может быть, потому что в этом сухопутном городе он, выросший у моря мальчишка, уютнее всего чувствовал себя на набережной? Как раз там, где на художественных развалах были выставлены в бесконечных витринах сотни картин и гравюр…

    Прослужив два года в захудалой художественной галерее, Воллар решился наконец пуститься в самостоятельное «плавание». И хотя новое дело, подобно морской пучине, поглотило его скудные сбережения, так и не принеся прибыли, но, по крайней мере, у него была еда на первое время…

    Однако нюх, острый нюх на добычу, унаследованный от беспокойных предков-креолов, подсказывал Амбруазу Воллару — прибыль должна быть. Только нужно верно вычислить в бурном море искусства координаты своего собственного «острова сокровищ».

    Третий год подряд он упрямо искал этот остров… И все-таки иногда его охватывала робость. Аренда магазинчика поглощала большую часть его скромных доходов. Выставка Ван Гога почти ничего не принесла. Задумав выставить картины Сезанна, Волар знал, что для новой экспозиции надо будет потратиться на багет, на подрамники: большую часть своих работ художник смолоду привык хранить в свернутом виде — так их удобнее было таскать при бесконечных переездах.

    Почему Волар уверовал, что именно этот художник, которого он даже ни разу не видел, станет тем самым сказочным «островом»? Что Воллар знал о Сезанне? Только истории о его скандальных выходках прошлых лет, вроде «горшка с дерьмом», который раздосадованный очередным отказом Поль посулил чопорному Салону, стали притчей во языцех.

    Но Волар знал, что эксцентричные коллекционеры, подобные Виктору Шоке и Гюставу Кайботту, считали картины Сезанна жемчужинами своих коллекций. А уехавший на остов Таити Гоген и застрелившийся пять лет назад Ван Гог прославляли Сезанна как своего учителя и предтечу нового искусства. А еще Волар знал, что сегодня полотна художника идут практически за бесценок и среди других художников его поколения Сезанн — единственный, кто до сих пор не имеет собственного торговца.

    В глубине души Волар знал, что он построил свой расчет вовсе не на этих доводах. Все дело было в том, что ему самому до смерти нравились полотна Сезанна с их наклонившимися от ветра домами, длиннорукими купальщицами и сине-красными яблоками. А еще Воллар никак не мог забыть одного стекольщика…

    В тот день двадцатитрехлетний Амбруаз впервые увидел «Берега Марны». Картина стояла в витрине крошечной полутемной лавки, где торговали красками и с хозяином которой, добряком и чудаком папашей Танги, неудачливые художники, в числе которых был и Сезанн, частенько расплачивались своими полотнами.

    Пораженный открывшимся ему зрелищем, Воллар стоял у витрины, не решаясь дать отповедь некоему господину в котелке, самодовольно злословившему поблизости о «негодяе, намалевавшем эту мазню».

    — А я, сказать по правде, порыбачил бы на таком бережке, — вдруг мечтательно и смущенно вымолвил проходивший мимо стекольщик. И, перебросив с плеча на плечо мешок со своими инструментами, тотчас пошел дальше…

    Спустя два года, когда на знаменитом аукционе распродавали коллекцию скончавшегося чудака Танги, Воллар купил сразу пять «сезаннов», отдав за них все свои сбережения — девятьсот два франка. А вскоре после этого принялся разыскивать адрес художника.

    Конец дружбы

    …Зеленые и голубые, фиолетовые и терракотовые, персиковые и апельсиновые раскатанные холсты, струясь между пальцев Сезанна, как волны, заполняли собой мастерскую. И захлестывали, захлестывали с головой бурей воспоминаний.

    Портреты Ортанс… Ортанс в зеленой шляпе, Ортанс в полосатой юбке из тафты, что подарил ей муж… Ортанс в пелерине… Она же в платье и с волосами, распущенными до плеч… Ортанс в оранжерее.

    Чтобы содержать на свое холостяцкое «пособие» жену и сына, приходилось экономить на всем, и натурщицы стали Сезанну не по карману… Вот так и появилось у Поля множество портретов жены. Но глядя на них сейчас, он вдруг понял, что не может вызвать в памяти живых черт Ортанс, не может вспомнить ее лица, тепла ее тела… Только портреты, портреты, портреты, в лабиринте которых он навсегда потерял ту доверчивую девушку, что когда-то вернулась в его мастерскую за своей забытой шляпкой.

    Да, Ортанс была прекрасной натурщицей, настоящей профессионалкой. За двадцать пять лет, прожитых с Сезанном, она и в самом деле научилась «быть яблоком». Вот только он не успел заметить, когда из этого яблока ушли солнце и аромат. Пока он писал эти портреты, Ортанс старилась на съемных квартирах, перелицовывала свои ношеные платья и привыкала не обращать внимания на словечко «потаскуха», летящее ей вслед из уст домовладельца, вовремя не получившего свою плату.

    Как яблоко окружает себя кожурой, так и Ортанс годами окружала себя броней безразличия к Полю и его творчеству, тем единственно спасительным безразличием, которое одно и могло помочь ей пережить его депрессии, припадки страшного гнева, трусость…

    Сезаннн тайком слал отчаянные письма Золя, прося разбогатевшего друга ссудить 60 франков своей гражданской жене, как в мышеловке запертой в дешевой марсельской квартире вместе с их заболевшим сынишкой. Конечно, Эмиль помог.

    Золя, как мог, гасил в глазах торжество по поводу собственных успехов, приглашая одетого в линялый пиджак Сезанна к своему полному изысканных блюд столу, щепетильно следил за тем, чтобы собравшиеся в гостиной значительные персоны не оскорбили его ранимого друга непониманием и насмешками. И утверждал, что только ради его же, Поля, спокойствия запер в шкаф, подальше от посторонних взглядов, полотна, некогда подаренные ему товарищем юности. На стенах его виллы царили картины мэтров из Салона…

    Тысячу раз Поль говорил себе, что в отличие от него самого друг не мог рассчитывать даже на те крохи, которые сам Сезанн получал от отца, что для Эмиля успех всегда измерялся деньгами, которые позволят ему содержать жену и больную мать. Но на душе было тошно из-за этих бронзовых подсвечников, мопсов, презрительного взгляда кокетливой горничной, провожающей пришедшего не вовремя Поля, и самодовольства бывшей цветочницы, ставшей теперь «мадам Золя».

    Только яблоки, бесконечные, бессчетные яблоки, которыми Сезанн без устали расписывал свои холсты, помогали ему удерживать в памяти образ того смущенного мальчугана, который протянул ему когда-то на школьном дворе корзинку, полную ароматных плодов.

    Поль бережно расправил руками очередной холст. Этот натюрморт с яблоками, лежащими в плетеной корзине, он закончил весной 1886-го, в то утро, когда написал свое последнее письмо Золя. Их многолетняя дружба, так ненавистная когда-то Луи-Огюсту, оборвалась в один день. Тот самый, когда Эмиль прислал Полю экземпляр своего нового романа «Творчество», романа о художнике-неудачнике Клоде Лантье, кончающем жизнь самоубийством среди своих непризнанных полотен…

    Лгать в своих книгах в отличие от своей гостиной Эмиль не умел. Даже он больше не верил ни в Поля, ни в его талант. Что ж, по крайней мере, натюрморт удался, и выставку мсье Воллара он, несомненно, украсит.

    Наваждение и его последствия

    А потом с мсье Сезанном приключилось наваждение. Он, столько лет не желавший давать Ортанс даже ничтожного повода для ревности и раскачивать их и без того утлую семейную лодку, он, столько лет из экономии и ради спокойствия жены рисовавший свои «ню» только со старых гравюр и скабрезных открыток, вдруг накинулся с поцелуями на дебелую горничную. А Мари, по-прежнему неусыпно следившая за братом, рассчитала девицу, он уехал из Жа. Метался, умоляя друзей быть посредниками в их переписке, которая так и не состоялась. Насмерть перепуганная его внезапной страстью, девушка ни разу ему не написала.

    Три месяца длилось это безумие и закончилось так же внезапно, как и началось. Зачем вообще все это было?

    Ортанс сама нашла его у Ренуаров и уговорила вернуться в Прованс. Следующей весной они с Полем на 18- м году совместной жизни наконец зарегистрировали свой брак в мэрии Экса и обвенчались. После нелепой истории с горничной даже Луи-Огюст предпочел не возражать. А в октябре того же 1886 года старого банкира не стало.

    Отныне Поль мог считать себя богатым человеком… И думал, зачем ему вообще нужна выставка мсье Воллара…

    Позднее признание

    В ноябре 1895 года Амбруаз Воллар получил с почтовой посылкой из Марселя сто пятьдесят полотен. Белый багет, которым он решил обрамить их, шел по два су за метр, но плотник учел объем заказа и согласился дать Воллару на два дня еще и своего подмастерья, чтобы тот сколотил подрамники. Мальчишка ловко орудовал молотком и очень гордился своей ролью «служителя муз».

    В декабре 1895 года выставка была открыта. Амбруазу Воллару удалось то, во что, в сущности, уже никто не верил — превратить Поля Сезанна из мастера, почитаемого лишь горсткой эстетов, в художника, ставшего кумиром целого поколения. После выставок, которые Воллар устраивал еще дважды, в 1898-м и 1899 году, цены на полотна Сезанна стали упорно расти, а в Экс зачастили молодые почитатели мэтра. Воллар и сам побывал там, совершив еще одно чудо и подружившись с нелюдимым и не слишком приветливым художником.

    С каждым годом картины Сезанна становились все более желанными гостями на престижных художественных выставках, а в Парижском Салоне, где его некогда так упорно отвергали, художнику готовы были теперь отдать хоть целый зал.

    Единственное, чего не удалось добиться Воллару, это пробудить в самом Сезанне хоть какой-либо интерес к снизошедшей на него славе. Успех, пришедший, увы, слишком поздно, уже не мог вернуть художнику ни любви, упущенной в погоне за признанием, ни здоровья, загубленного годами лишений и фанатичного труда.

    После смерти матери сестра и жена заставили Поля продать Жа де Буффан, и последние годы своей жизни он провел в большом сером доме на улице Бульгон. Его больше не интересовало ничто, кроме его диабета и его живописи…

    «Я сам буду таскать свой этюдник!»

    15 октября 1906 года стояла та самая погода, которую он любил больше всего и называл «серой». Увы, через час после того как Сезанн вышел из дому, коварная серость обернулась проливным дождем. На полпути к дому, промокший и промерзший, он потерял сознание.

    …- Э-э-э…, да он, кажись, мертвый…

    Прищурив глаза, возница, сидевший на козлах такой же старой, как и он сам, повозки, внимательнее вгляделся в бесформенный холмик, едва возвышавшийся над поблекшей придорожной травой. Небо, еще не окончательно очистившееся после только что умолкнувшей грозы, показалось вдруг ему особенно зловещим.

    Суеверный старик всю жизнь побаивался мертвецов, тем более таких, валяющихся в безлюдном поле. Но тихий тяжелый стон, раздавшийся вдруг с обочины, подсказал, что его воображение разыгралось преждевременно. Покряхтывая, он спустился с козел и заковылял в сторону стонавшего человека. Полинялая блуза, седые космы волос, разметавшиеся по траве, грубые башмаки, точь-в-точь такие, как были на ногах у самого возницы, откатившаяся в сторону видавшая виды шляпа…

    Старый кучер уже решил было, что перед ним бродячий столяр, как вдруг заметил видневшийся из-под распростертого тела плоский деревянный ящик, заляпанный пятнами разноцветной краски. Удивленно присвистнув, кучер всплеснул руками…

    — Господи помилуй, да это же мсье Сезанн!

    Это и в самом деле был знаменитый художник, возвращавшийся с этюдов. Из-за сезанновского упрямства он наотрез отказался поднять плату кучеру, несколько лет исправно возившему его на пленэр в своей карете, обитой изнутри выцветшим красным бархатом.

    — За пять франков, которые требует этот каналья, я сам буду таскать свой этюдник и еще останусь при барыше!- кричал Поль на весь дом. Совсем как когда-то его отец…

    22 октября Поль Сезанн умер от воспаления легких. Последнее письмо в своей жизни он написал торговцу красками, требуя прислать десять тюбиков жженого лака №7.

    Поль Сезанн похоронен на кладбище Сен-Пьер вблизи Экс-ан-Прованс на юге Франции. К северу от его могилы виднеется волнистая линия Звездных холмов, а еще дальше в прозрачном воздухе Прованса синеет гора по имени Сент-Виктуар.

    Роль Сезанна как «отца» нового искусства была по заслугам оценена следующими поколениями художников. Достаточно вспомнить о том воздействии, которое он оказал на формирование неисчислимого множества мастеров и такие художественные направления, как символизм, фовизм, кубизм и экспрессионизм. Сезанн перешагнул пределы современной ему и следующих эпох, в своей исключительности и завершенности встав вровень с другими гигантами европейской живописи.

    Но он об этом так и не узнал…

    Россинская Светлана Владимировна, гл. библиотекарь библиотеки «Фолиант» МБУК «Библиотеки Тольятти»; e-mail: rossinskiye@gmail.com

    сезанн поль