Федор Плевако — адвокат страстей человеческих: Тайна дара, с помощью которого мог оправдать кого угодно

    адвокат федор никифорович плевако
    Адвокат Федор Плевако (сидит в центре) с представителями московской адвокатуры.

    За всю историю отечественной адвокатуры не было в ней человека более популярного, чем знаменитый московский адвокат Федор Никифорович Плевако (1842-1908) — человек, давно ставший легендой. Специалисты в области права и обыватели ценили его выше всех адвокатов как «великого оратора», «гения слова», «старшего богатыря» и даже «митрополита адвокатуры».

    Плевако был одним из первых мастеров своего дела. Сама фамилия его стала нарицательной, синонимом адвоката экстра-класса. «Найду другого «Плеваку»», — говорили и писали без всякой иронии. Письма же к нему так и адресовали: «Москва. Новинский бульвар, собственный дом. Главному защитнику Плеваке». Или просто: «Москва. Федору Никифоровичу».

    Для того чтобы послушать Плевако, в залы суда набивались толпы народа: каждая его защита превращалась в спектакль, где были и захватывающая кульминация, и неожиданная развязка. С богатых он брал очень большие деньги, бедных защищал бесплатно, да порой еще и содержал их во время процессов — Плевако был очень богат.

    Однако до сих пор его жизнь, деятельность и творческое наследие должным образом не изучены, хотя многие судебные речи Плевако еще при жизни стали анекдотами и притчами. В его время их передавали из уст в уста, да и современный юрист нет-нет, да и щегольнет хрестоматийным афоризмом великого адвоката.

    Давайте чуть больше прикоснемся к биографии отца судебной риторики, посмотрим короткометражный документальный фильм «Гении и злодеи уходящей эпохи. Федор Плевако» из цикла «Цивилизация» и задумаемся над тем, каким человеком был известный адвокат? Вместе проведем свое небольшое литературное расследование и узнаем, зачем Федор Плевак переиначил отцовскую фамилию на Плевако? За что так и не смог простить своего отца? Как сложилась его семейная жизнь, и были ли у него слабости? Каким даром обладал Плевако, что мог оправдать кого угодно? Чувствовал ли он свою вину, когда спасал виновных?

    На самом ли деле задача адвоката — толковать любое сомнение в пользу своего подзащитного? И как совместить высказывание Плевако: «Дело адвоката — не месть, а защита. Тот, кто согрешил и раскаялся, чист перед богом и государством!» с тем, чему его в детстве учила мать: черное всегда остается черным, а порок должен быть наказан?

    Почему Федора Никифоровича Плевако называли адвокатом страстей человеческих?

    Итак…

    плевако федор

    Тень прошлого

    …То, что они с братом Дормидонтом незаконнорожденные, не такие, как все, что их отметили какой-то позорной печатью, Федор Плевако понял давно. Еще тогда, когда им пришлось уйти из коммерческого училища — а ведь он так преуспел в арифметике, что его имя было занесено на «золотую» доску. На занятия братья больше не ходили, мать плакала, отец ходил чернее тучи. В конце концов, он определил их в гимназию, но забыть эту историю в доме не могли.

    Вскоре отец начал прихварывать, и Федору казалось, что пережитое ускорило его смерть. Он так и не уразумел, почему этот добрый, заботливый, души в них не чаявший человек так и не женился на его матери и выпустил их в жизнь с клеймом бастардов. Что тому причиной — дворянская спесь, а может, обещание, которое он когда-то дал своим родителям?

    В те годы Федя не ломал над этим голову, не задумывался и о том, кто такие его отец и мать. Своей родословной он занялся много позже, после смерти отца и брата.

    Поступив в университет, Плевако начал одолевать мать расспросами, и она рассказала ему о том, что в детстве жила в богатой юрте, где стены были увешаны коврами и оружием.

    Родители не чаяли в ней души, но однажды ночью вокруг стойбища разразилась стрельба, на горизонте поднялось зарево, женщины причитали и плакали, мужчины схватились за оружие. Во время бегства она выпала из арбы, и родители этого не заметили. Девочка брела по степи, сама не зная куда, пока не вышла к большой реке, за которой виднелись бревенчатые дома и купола церквей.

    Выбившуюся из сил шестилетнюю кроху заметили женщины, полоскавшие на реке белье. Одна из них привела ее в большой дом, там ее накормили и переодели. В городе Троицке найденыш стала Екатериной Степановой. Ее спасительница работала прислугой в доме управляющего таможней, и Катя прожила там семь лет. До тех пор пока в Троицк не приехал молодой чиновник Василий Плевак.

    В свое время Федор с братом так и не расспросили его, кем он был — поляком, литвином или белорусом, а теперь этого уже не узнать. Отец рассказывал им, что родители, небогатые дворяне, отправили его из дома искать счастья с тридцатью рублями в кармане, и он прибился к местной таможне: помогал чиновникам, был на побегушках, за харчи переписывал бумаги, а потом получил первый классный чин и мало-помалу пошел в гору.

    Управляющий таможней приглядел Плевака в женихи засидевшейся в невестах дочке, но тому понравилась тринадцатилетняя Екатерина Степанова. Девочку отдали ему в прислуги, и он стал жить с ней как с невенчанной женой.

    Начальник Плевака рвал и метал, но сделать ничего не мог. Катя любила человека, забравшего ее к себе домой, но легко ли выносить косые взгляды, слышать за спиной насмешливый шепот, чувствовать себя содержанкой? О браке речь не заходила: Василий Плевак оставался господином, она – его служанкой.

    И родив Федора, молодая мать впала в полнейшее отчаяние. Представив, какая судьба ждет ее незаконнорожденного сына, она выбежала из дома и с младенцем на руках бросилась к обрыву, чтобы утопиться. Расхристанная обезумевшая женщина мчалась к реке и лоб в лоб столкнулась с немолодым приехавшим в город по своим делам казаком. На счастье Екатерины и ее сына он оказался бездетен. Умный старик сразу понял, что стряслась какая-то беда. Он остановил ее, выяснил, в чем дело, и забрал ребенка. Казак пообещал усыновить его, любить и заботиться о нем, и Екатерина побрела домой. Через несколько минут на казака, везущего на телеге орущего младенца, наткнулся Василий Плевак. Незнакомец рассказал ему, что взял ребенка у безумной бабы, выбежавшей из дома экспедитора таможни. Плевак вернулся с сыном на руках, приласкал и успокоил Екатерину, но о венчании так и не заговорил. Он дал мальчику свою фамилию, отчество «Никифорович» тот получил в честь слуги Никифора. Василий Плевак был к ним добр, перед смертью составил завещание в пользу Екатерины и своих сыновей.

    Узнав о своем прошлом, Федор переиначил отцовскую фамилию Плевак на Плевако. И дело было не только в том, что новая казалась благозвучнее — отца Федор так и не простил.

    Дело корнета Бартенева

    19 июня 1890 года в шестом часу утра в казармы расквартированного в Варшаве гусарского полка явился корнет Бартенев. Он попросил доложить о нем командиру. Звякнув шпорами, отдал честь, положил на стол служебный револьвер и отрапортовал ротмистру по всей форме: «Нынешней ночью в доме номер 14 по Новгородской улице мною была застрелена артистка Мария Висновская…»

    И застыл, вытянув руки по швам: смертельно бледный, с темными кругами под глазами, безучастный к тому, что произойдет дальше. Ротмистр озадаченно хмыкнул, повертел в руках тяжелый «Смит-вессон» и протянул его Бартеневу. Затем позвонил в колокольчик, в дверях появился дежурный офицер.

    — Проводите корнета в соседнюю комнату, а сами встаньте у двери и никого туда не пускайте. А Вы, молодой человек, подумайте над тем, что Вам должно сделать…

    Дежурный простоял у двери полчаса, но звука выстрела в комнате так и не услышал. Тогда ротмистр послал за полицией.

    В доме номер 14 в квартире, две недели назад снятой корнетом, обнаружили лежащую на разобранной постели молодую женщину: простыни были сбиты, одеяло отброшено в сторону. На ней был кружевной пеньюар, на обнаженной груди запеклась рана от револьверного выстрела с пороховым ореолом — стреляли в упор.

    Следователь приподнял закрывавший лицо убитой платок, понюхал его и сказал устроившемуся за столом секретарю:

    — Запишите: платок пропитан хлороформом.

    Пристав, еще совсем молодой человек, вздохнул: он часто видел Висновскую на сцене и был ее поклонником. Если на свете есть справедливость, то ее убийцу отправят на сахалинскую каторгу лет на двадцать…

    …Через восемь месяцев после убийства от перрона московского вокзала отошел скорый поезд на Варшаву. Паровоз набирал ход. Пассажир, плотный, бородатый, калмыцкого типа господин, откинулся на мягкую спинку бархатного дивана и прикрыл глаза — он ехал по делу, и оно обещало быть нелегким. На откидном столике лежала большая картонная папка с надписью: «Дело корнета Бартенева, обвиняющегося в убийстве артистки варшавского театра Марии Висновской». И внизу приписка — «суд назначен на февраль 1891 года».

    Родители корнета предложили ему очень хороший гонорар, да и случай обещал быть интересным… Вот только, как ни трудились его помощники, ясности это делу не добавляло. Адвокат до сих пор не понимал, убил ли Бартенев Висновскую из ревности, или действовал под влиянием минутного порыва, в помрачении рассудка.

    Если верить газетам, несчастный офицер достоин снисхождения. Корнет уверяет, что он и Висновская решили вместе покончить с собой — ведь его родители не позволили им сочетаться браком.

    Плевако вновь взялся за свою папку. Ну что ж, посмотрим, что за человек эта Мария Висновская. Молодая женщина быстро выдвинулась на сцене, через несколько лет после дебюта уже играла главные роли. Большая слава, море поклонников, немало любовников… И, судя по всему, напрочь расстроенные нервы: ее знакомые уверяют, что Висновская очень переживала из-за того, что все еще не замужем. Она часто говорила о самоубийстве, держала при себе маленький револьвер и флакончик с ядом.

    С ней все ясно — типичная юная декадентка с надломленной психикой и неясными жизненными целями. Бартенев же на первый взгляд кажется куда менее интересным: заурядный молодой офицерик, по уши влюбленный, до Висновской не знавший женщин из общества, замкнутый, необщительный, слегка косноязычный…

    При этом очень настойчивый. Он преследует Висновскую, словно овод: ходит на премьеры, дарит букеты, часами просиживает в ее гостиной. Делает ей предложение, отправляясь в родительское имение, обещает просить у отца разрешение на брак, но не говорит ему ни слова. А Висновской сообщает, что отец отказал, и при этом ведет себя с ней как муж — требует примерного поведения, устраивает сцены ревности.

    Ворочаясь на жестком диванчике, Плевако пытался представить последние, ставшие роковыми дни: чувства остыли, Висновская стала тяготиться этой связью и решила порвать с Бартеневым, собиралась уехать из города, а тот не мог ее отпустить, угрожал самоубийством. И она испугалась, назначила ему свидание в снятой корнетом квартире. Там-то все и произошло…

    Но что именно — вот ведь в чем главный вопрос! Двойное самоубийство, у одного из участников которого в последнюю минуту отказали нервы? Или изощренно задуманное преступление?

    Ему не нравилось, что Бартенев обманывал молодую женщину, приманивая ее браком, — ох, как же не хочется, чтобы он оказался негодяем! А если не негодяй, то страшно представить, что сейчас должен чувствовать бедный Бартенев — его любимая мертва, а ему не хватило духу последовать за ней…

    …В былые времена выступления в суде являлись для Плевако чем-то вроде допинга, но теперь он постарел, устал и в Варшаву ехал без особого энтузиазма. К пятидесяти годам Плевако начал уставать от оборотной стороны своей профессии: одно дело, когда ты, следуя не букве, но духу закона, спасаешь нечаянно оступившегося человека, и совсем иное, если перед тобой хладнокровный убийца.

    Двадцать лет назад

    Двадцать с небольшим лет назад, когда Плевако начинал, за душой у него не было ни копейки, и он, как о манне небесной, мечтал о тридцатирублевом жалованье. После университета молодой юрист попытался было прибиться к Московскому окружному суду, но вакансий не нашлось, и ему посоветовали податься в адвокаты — в профессию, которая вот-вот должна была появиться.

    Александр II только что учредил на Руси гласный всесословный суд с прениями сторон и адвокатами — до этого судебными делами занимались пронырливые и нечистые на руку присяжные стряпчие, прозванные в народе крапивным семенем.

    Как надо выступать в суде, в то время никто не знал: адвокат, произносивший первую в истории Российской империи речь, упал на колени и, рыдая, просил присяжных помиловать своего клиента.

    Плевако оказался вторым, и его дебют тоже вышел не слишком удачным. Зато о нем написали газеты, вслед за этим пришла известность, и в его дом зачастили люди в богатых шубах, разыскивающие «адвоката Плевакина».

    Работы стало много, и тут выяснилось, что Федор Никифорович обладает необыкновенным даром: Плевако был и блестящим сочинителем, и гениальным актером — он мог оправдать кого угодно и говорил так, что работала каждая интонация, в его речах жила завораживающая присяжных магия. Заручиться его помощью — то же самое, что вытянуть счастливый билет в лотерее.

    Дело потомка царя Грузии

    Адвокат переворачивал страницы в папке, вглядываясь в разборчивую секретарскую скоропись, и тут в дверь постучали. Он сказал: «Войдите!», рассчитывая увидеть проводника с подносом, но оказалось, что за дверью стоит невысокий седой господин в дорожном костюме.

    — Мне сказали, что вы, Федор Никифорович, едете в этом же поезде, и я осмелился…

    — Сердечно рад, дорогой князь! Заходите, садитесь.

    Паровоз мчался вперед, папка перекочевала на диван, ее место занял поднос, на котором стояла небольшая бутылка коньяка и лежали бутерброды с ветчиной, анчоусами и черной икрой. Федор Плевако и светлейший князь Грузинский неспешно вели беседу, вспоминая обстоятельства старого судебного дела, в свое время прошумевшего на всю Россию.

    Семь лет назад князь Грузинский, прямой потомок последнего царя Грузии, богатый воронежский помещик, застрелил любовника своей жены Шмидта. Он мог убить их, когда застал ночью в постели, но вместо этого упал в обморок. Мог вспылить, когда жена потребовала разделить имущество, но безропотно отдал ей половину родового имения. Когда у него выкрали дочерей и потребовали денег на их содержание, князь стерпел и это.

    Однако не смог промолчать, когда вернувший девочек Шмидт удержал у себя их вещи. Количество оскорблений перешло в качество, и князь поехал к Шмидту, положив в карман револьвер. Когда Шмидт встретил его ругательствами и велел убираться, задыхающийся от ярости князь нажал на курок.

    Спасти князя Грузинского было нельзя, браться за дело не стоило, но у Плевако имелась одна слабость — он не выносил, когда в беде оказывались дети. Поговорив с князем Грузинским, Плевако представил трех перепуганных девочек, страдающих от недомолвок и косых взглядов прислуги, теряющихся, когда требовавший называть его папой доктор Шмидт именует настоящего отца «подлецом»…

    Он согласился его защищать, может быть, потому, что вспомнил собственное детство.

    Паровоз гудел, за окнами темнело. Григорий Ильич Грузинский рассказывал Плевако о том, что его дочки подрастают, а бывшей жене Ольге, которая до замужества с ним работала продавщицей в кондитерском магазине Трамблэ на Кузнецком мосту, приходится нелегко — с ней перестали общаться все родственники.

    Князь говорил негромко, держался неуверенно, и Плевако думал о том, что добрые люди часто женятся на дурных женщинах. Мать Григория, женщина надменная и властная, чуть было не прокляла сына, когда тот влюбился и сделал предложение. Княгине и доктору Шмидту пришлось сильно потрудиться, чтобы такой мягкий человек взялся за оружие…

    Плевако блестяще защищал князя в Острогожском окружном суде, и тот был ему бесконечно благодарен:.

    — Вы тогда совершили настоящее чудо, Ваша речь была великолепна. Когда вы закончили, на глазах у некоторых присяжных были слезы.

    Плевако отлично помнил ту свою речь. Он предложил присяжным взглянуть на то, что происходило в имении Григория Ильича Грузинского, глазами человека, обманутого, обобранного и униженного женщиной, которой он верил безоговорочно, и ее любовником. А когда Плевако говорил о детях, укоризненно смотревших в лицо своему потерявшему достоинство отцу, его голос начинал звенеть, и присяжные понимали, что речь идет о великой трагедии. Они решили, что князя вынудили к убийству, и тот совершил его в состоянии аффекта.

    Суд полностью оправдал князя, на улицу он вышел свободным человеком. Плевако помнил, как после процесса князь нанес визит в его московский дом. Он так хорошо и просто держался, что после того как Григорий Ильич откланялся, Мария Андреевна, гражданская жена Плевако, вздохнула и сказала:

    — Как я люблю, когда ты защищаешь хороших людей!

    Двусмысленная ситуация

    Положение Марии Андреевны в доме Плевако было весьма сомнительным. Адвокат нашел свое счастье, но его брак не был законным.

    Девять лет назад в его контору обратилась красивая молодая женщина, староверка, забравшая пятерых детей и ушедшая от мужа, купца-миллионера, владельца текстильных мануфактур.

    — Она пришла ко мне, чтобы начать бракоразводный процесс. Замуж ее выдали в семнадцать лет, тогда ей сравнялось двадцать восемь, и она поняла, что не любит мужа. Тот своенравен и упрям, да и у нее характер не сахар…

    А кончилось дело тем, что они с Плевако зажили одним домом.

    — Так уж и не сахар? — спросил князь Грузинский?

    — Мария Андреевна управляет всеми моими делами — и имением, и крахмальной фабрикой, которую я купил специально для нее, и шестью доходными домами на Новинском валу. Она и со всей нашей империей управилась бы.

    — Но с бывшим мужем у нее ничего не получилось?

    — Этот человек оказался слишком упрям даже для нее. Может, Вы слышали про Василия Демидова? Ему принадлежит чуть ли не весь город Вязники, его называют «льняным королем» России. Когда он не заплатил городу какие-то взносы, дума приговорила его к позорному наказанию — месяц носить на одной ноге калошу, а на другой — штиблет. И он — миллионер, один из отцов города! — отходил так все тридцать дней.

    С другой стороны, все обстояло не лучезарно, и первое время друзья Плевако не приезжали к нему с женами — дамы не могли нанести визит женщине, живущей в грехе. Но это было еще полбеды — а вот как поступать с детьми?

    Плевако по себе знал, каково приходится незаконнорожденному. Своих детей от Марии Андреевны он записывал как подкидышей, подброшенных на крыльцо его особняка на Новинском валу, и тут же их усыновлял.

    Василий Васильевич Демидов был крепок, как дуб, судя по всему, собирался жить долго, и двусмысленная ситуация могла тянуться до тех пор, пока один из них не уйдет из этого мира.

    Основное правило защиты

    Поезд прибыл в Варшаву. В вокзальной сутолоке князь и Плевако потеряли друг друга. Адвоката встретил помощник и отвез в карете в гостиницу «Берлин». Там его уже ждала мать корнета Бартенева, ухоженная немолодая дама с заплаканными глазами. Она с ходу стала объяснять Плевако, как тот должен защищать ее сына:

    — Эта женщина была самой настоящей развратницей, о количестве ее любовников в Варшаве до сих пор ходят легенды. Она охотилась за моим мальчиком, для того чтобы выйти за него замуж…

    — А чего ради она хотела покончить с собой?

    — Что значит «чего ради»? Висновская была сумасшедшей!

    Плевако вежливо выпроводил из своего номера не в меру разошедшуюся клиентку, умылся и сел за работу.

    В ночь перед процессом он долго не мог заснуть, ворочался и поправлял подушки, то и дело садился на постели, чтобы заново пересмотреть заметки. Под утро Плевако решил, что не скажет о Висновской ни одного дурного слова — к чему брать грех на душу, если обстоятельства дела до такой степени неясны?

    Речь пойдет о трагедии двух запутавшихся в своих отношениях молодых людей, бедных неоперившихся птенцах, слишком рано вылетевших на волю из родительского гнезда и погубленных жизнью. Так он не оскорбит ничьей памяти и не согрешит перед господом: в конце концов, дело адвоката — толковать любое сомнение в пользу своего подзащитного…

    Но как же он устал от того, что перед выступлениями в суде ему приходится успокаивать свою совесть! С этой мыслью Плевако наконец заснул и спал до тех пор, пока его не растолкал поднявшийся в номер помощник: внизу ждала карета, пора ехать на процесс.

    А там, в зале суда, среди публики Плевако увидел пристроившегося в заднем ряду князя Грузинского. Князь просидел в зале все время процесса: он слышал речь прокурора, выступления свидетелей и, разумеется, речь Плевако — блестящую, полную ума и огня, впоследствии не один раз переиздававшуюся.

    На этот раз «всероссийский златоуст» превзошел самого себя — к концу его выступления многие из сидевших в зале женщин плакали, да и сам князь почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

    Плевако говорил о том, как два не похожих, разделенных судьбой и не способных свить общее гнездо человека на свою беду полюбили друг друга. Бартенев был неопытен и слаб, Мария Висновская его завораживала. А она, не раз обманувшаяся в любви, обладательница мятущейся души и расстроенных нервов, была одержима мыслью о смерти. Молодой офицер стал игрушкой в ее руках и сделал то, что она ему приказала. Публика слушала Плевако как завороженная — перед глазами будто вставало объяснение влюбленных, когда они в последний раз были вместе. И после ночи любви Висновская написала записку влиятельному другу, прося помочь ее матери, а потом накрыла лицо пропитанным хлороформом платком и велела корнету нажать на курок… Оправдать Бартенева суд не мог, но тот получил не самое строгое наказание — восемь лет каторги.

    На обратной дороге Плевако и князь Грузинский вновь столкнулись в вагоне-ресторане скорого московского поезда. Обрадовались друг другу, сели за столик у окна, заказали ужин, и князь поздравил Плевако с блестящей защитой. Адвокат пожал плечами и сказал, что лучше помочь виновному, чем дать пропасть тому, кто не виноват, — Бартенев много выстрадал, искренне раскаивается, из этой истории он выйдет другим человеком.

    Не виновен!

    Тут до них донесся шумный разговор сидящей неподалеку от них компании — молодые люди, судя по всему, студенты, обсуждали процесс Бартенева и рассказывали друг другу анекдоты об адвокате Плевако.

    — …Вы слышали, господа, как Плевако защищал мужика, которого проститутка обвинила в изнасиловании? Он попросил вычесть из суммы штрафа стоимость простынь, которые истица запачкала своими туфлями!

    — Ну и что?

    — А то, что она вскочила и завопила во весь голос «Неправда! Я их сняла!»

    Это хороший случай, но он бледнеет перед тем, как Плевако защищал мужика, убившего свою жену. Он встал и пятнадцать минут подряд медленно, с расстановкой повторял: «Господа… присяжные… заседатели! Господа… присяжные… заседатели!»» — до тех пор, пока публика вместе с присяжными, прокурором и судьей не пришла в совершеннейшее исступление и не начала реветь, свистеть и топать ногами. Тут Федор Никифорович поднял руку, дождался тишины в зале и заявил: «Милостивые государи, вы не выдержали и пятнадцати минут моего эксперимента. Каково же было несчастному мужику пятнадцать лет слушать несправедливые попреки сварливой бабы?» Подсудимого оправдали.

    Студенты смеялись, вспоминая известную защиту владелицы небольшой лавчонки, полуграмотной женщины, нарушившей правила о часах торговли и закрывшей торговлю на 20 минут позже, чем было положено, накануне какого-то религиозного праздника. Заседание суда по ее делу было назначено на 10 часов. Суд вышел с опозданием на 10 минут. Все были налицо, кроме защитника — Плевако. Председатель суда распорядился разыскать Плевако.

    Минут через 10 Плевако, не торопясь, вошел в зал, спокойно уселся на месте защиты и раскрыл портфель. Председатель суда сделал ему замечание за опоздание. Тогда Плевако вытащил часы, посмотрел на них и заявил, что на его часах только пять минут одиннадцатого. Председатель указал ему, что на стенных часах уже 20 минут одиннадцатого. Плевако спросил председателя:

    — А сколько на Ваших часах, Ваше превосходительство?

    Председатель посмотрел и ответил:

    — На моих пятнадцать минут одиннадцатого.

    Плевако обратился к прокурору:

    — А на Ваших часах, господин прокурор?

    Прокурор, явно желая причинить защитнику неприятность, с ехидной улыбкой ответил:

    — На моих часах уже двадцать пять минут одиннадцатого.

    Судебное следствие закончилось очень быстро. Свидетели подтвердили, что подсудимая закрыла лавочку с опозданием на 20 минут. Прокурор просил признать подсудимую виновной. Слово было предоставлено Плевако. Речь длилась две минуты. Он заявил:

    — Подсудимая действительно опоздала на 20 минут. Но, господа присяжные заседатели, она женщина старая, малограмотная, в часах плохо разбирается. Мы с вами люди грамотные, интеллигентные. А как у вас обстоит дело с часами? Если господин председатель, по часам прокурора, открыл заседание с опозданием на 15 минут, а защитник явился на 20 минут позже, то как можно требовать, чтобы малограмотная торговка имела лучшие часы и лучше разбиралась во времени, чем мы с прокурором?

    Присяжные совещались одну минуту и оправдали подсудимую.

    Еще смешнее выглядела защита пожилого священника, обвиненного в прелюбодеянии и воровстве. По всему выходило, что подсудимому нечего рассчитывать на благосклонность присяжных. Прокурор убедительно описал всю глубину падения священнослужителя, погрязшего в грехах. Наконец, со своего места поднялся Плевако.

    Речь его была краткой:

    — Господа присяжные заседатели! Дело ясное. Прокурор во всем совершенно прав. Все эти преступления подсудимый совершил и сам в них признался. О чем тут спорить? Но я обращаю ваше внимание вот на что. Перед вами сидит человек, который тридцать лет отпускал вам на исповеди грехи ваши. Теперь он ждет от вас: отпустите ли вы ему его грех?

    Нет надобности уточнять, что попа оправдали.

    Любопытным было дело старушки, потомственной почетной гражданки, которая украла жестяной чайник стоимостью 30 копеек. Прокурор, зная о том, что защищать ее будет Плевако, решил выбить почву у него из-под ног и сам живописал присяжным тяжелую жизнь подзащитной, заставившую ее пойти на такой шаг.

    Прокурор даже подчеркнул, что преступница вызывает жалость, а не негодование: — Но, господа, частная собственность священна, на этом принципе зиждется мироустройство, так что если вы оправдаете эту бабку, то вам и революционеров тогда по логике надо оправдать.

    Присяжные согласно кивали головами, и тут свою речь начал Плевако. Он сказал:

    — Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за более чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Двунадесять языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь… Старушка украла старый чайник ценою в 30 копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно…

    Старушку оправдали.

    А еще Плевако имел привычку начинать свою речь в суде фразой: «Господа, а ведь могло быть и хуже». И какое бы дело ни попадало адвокату, он не изменял своей фразе. Однажды Плевако взялся защищать человека, изнасиловавшего собственную дочь. Зал был забит битком, все ждали, с чего начнет адвокат свою защитительную речь. Неужели с любимой фразы? Невероятно.

    Но встал Плевако и хладнокровно произнес:

    — Господа, а ведь могло быть и хуже.

    И тут не выдержал сам судья.

    — Что, — вскричал он,- скажите, что может быть хуже этой мерзости?

    — Ваша честь,- спросил Плевако,- а если бы он изнасиловал Вашу дочь?

    Студенты говорили между собой и о том, что Плевако любил защищать женщин. В качестве примера был приведен случай, когда адвокат вступился за скромную барышню из провинции, приехавшую в консерваторию учиться по классу пианино. Случайно она остановилась в номерах «Черногории» на Цветном бульваре, известном прибежище пороков, сама не зная, куда с вокзала завез ее извозчик. А ночью к ней стали ломиться пьяные гуляки. Когда двери уже затрещали, и девушка поняла, чего от нее домогаются, она выбросилась в окно с третьего этажа. К счастью упала в сугроб, но рука оказалась сломана. Погибли розовые мечты о музыкальном образовании.

    Прокурор занял в этом процессе глупейшую позицию:

    — Я не понимаю: чего Вы так испугались, кидаясь в окно? Ведь Вы, мадемуазель, могли бы разбиться и насмерть!

    Его сомнения разрешил разгневанный Плевако.

    — Не понимаете? Так я Вам объясню, — сказал он. — В сибирской тайге водится зверек горностай, которого природа наградила мехом чистейшей белизны. Когда он спасается от преследования, а на его пути — грязная лужа, горностай предпочитает принять смерть, но не испачкаться в грязи!..

    Был случай, когда в Калуге, в окружном суде, разбиралось дело о банкротстве местного купца. Защитником купца, который задолжал многим, был вызван Ф.Н. Плевако. Калуга второй половины XIX века — это русский патриархальный город с большим влиянием старообрядческого населения. Присяжные заседатели в зале — это купцы с длинными бородами, мещане в чуйках и интеллигенты доброго, христианского нрава. Здание суда было расположено напротив кафедрального собора. Шла вторая седмица Великого поста. Послушать «звезду адвокатуры» собрался весь город.

    Федор Никифорович, изучив дело, серьезно приготовился к защитительной речи, но «почему-то» ему не давали слова. Наконец, около пяти часов вечера председатель суда объявил:

    — Слово принадлежит присяжному поверенному Феодору Никифоровичу Плевако.

    Неторопливо адвокат занимает свою трибуну, как вдруг в этот момент в кафедральном соборе ударили в большой колокол — к великопостной вечерне. По-московски, широким размашистым крестом Плевако совершает крестное знамение и громко читает:

    — Господи и Владыко живота моего, дух праздности… не даждь ми. Дух же целомудрия… даруй мне…и не осуждати брата моего….

    Как будто что-то пронзило всех присутствующих. Все встали за присяжными. Встали и слушали молитву и судейские чины. Тихо, почти шепотом, словно находясь в храме, Федор Николаевич произнес маленькую речь, совсем не ту, которую готовил: — Сейчас священник вышел из алтаря и, земно кланяясь, читает молитву о том, чтобы Господь дал нам силу «не осуждать брата своего». А мы в этот момент собрались именно для того, чтобы осудить и засудить своего брата. Господа присяжные заседатели, пойдите в совещательную комнату и там в тишине спросите свою христианскую совесть, виновен ли брат ваш, которого судите вы? Голос Божий через вашу христианскую совесть скажет вам о его невиновности. Вынесите ему справедливый приговор.

    Присяжные совещались пять минут, не больше. Они вернулись в зал, и старшина объявил их решение:

    — Нет, не виновен.

    За прокурором стоит закон, а за адвокатом — человек!

    Плевако слушал, слушал, потом не выдержал — расхохотался: все случаи были чистой правдой. Говоруны оглянулись, узнали знаменитого адвоката и после минутного замешательства начали аплодировать, а князь Грузинский взглянул в глаза Плевако и сказал, что господь щедро его наградил, но в свое время он же с него и спросит.

    — Вы блестяще провели защиту, я, как и остальная публика, был потрясен. Но прошел день, чары развеялись, и теперь я почти уверен в том, что Бартенев по собственной воле убил Висновскую.

    Князь напомнил о разбросанных по комнате обрывках, из которых сложили предсмертные записки Висновской, и даже процитировал некоторые из них: «…Человек этот угрожал мне своей смертью — я пришла. Живой он не даст мне уйти… Смерть эта не по моей воле… Боюсь… Дрожу!.. Это была ловушка…»

    Суд покорили убедительность и страсть, с которыми говорил Плевако, продолжил Григорий Ильич Грузинский, но сами аргументы не были неоспоримыми. Висновская писала это, чтобы ее не приняли за самоубийцу? Но тогда она не положила бы на лицо платок с хлороформом. Корнет не собрал и не выкинул обрывки, потому что чувствовал себя невиновным? Он мог их не найти, мог не подумать об этом от растерянности — лет ему немного, и убивал Бартенев в первый раз…

    Грузинский пункт за пунктом опровергал защиту Плевако, говорил, что тот блестяще придумал Бартенева и Висновскую, нафантазировал их отношения и обстоятельства смерти и убедил, загипнотизировал судей.

    Тот слушал его, улыбаясь в усы, а потом сказал:

    — А помните ли, Ваше сиятельство, несколько лет назад мне ведь тоже было нелегко убедить присяжных, что Вы, князь, всегда носили с собой оружие. Надо ли было Вам, дорогой мой, врываться в чужой дом через окно, выбив стекло? Зачем Вы гнались за раненым? Да и в том, что в руках у Шмидта тоже был револьвер, я постарался убедить присяжных с Ваших слов…

    Князь с грустной улыбкой покивал головой и вздохнул.

    — Дело адвоката — не месть, а защита, милейший Григорий Ильич. Тот, кто согрешил и раскаялся, чист перед богом и государством! — закончил Плевако.

    Но как же совместить это с тем, чему его в детстве учила мать: черное всегда остается черным, а порок должен быть наказан? Рано или поздно каждому человеку приходится подводить итог прожитой жизни. И не ляжет ли на его душу камнем то, что он спасал виновных? После земной жизни будет и другая: как он взглянет в глаза Марии Висновской, случись им встретиться за гранью вечности? Возможно, на самом деле она была совсем не такой, как он представил ее в суде…

    Князь хотел было возразить, что Бартенев, судя по всему, раскаиваться не собирается, но промолчал, и они разошлись по своим купе.

    «Да нет, все это вздор, — успокаивал себя Плевако, — у адвоката своя работа, он не должен думать о таких вещах! За прокурором стоит закон, а за адвокатом — человек со своей судьбой, со своими чаяниями, и этот человек взбирается на адвоката, ищет у него защиты, и очень страшно поскользнуться с такой ношей»

    О Плевако говорила вся Россия

    …Как хорошо вернуться домой, туда, где тебя любят и ждут! Извозчик быстро привез Плевако на Новинский вал, сани промчались мимо принадлежавших ему доходных домов к небольшому двухэтажному особняку с кариатидами, а там уже был готов обед и кипел самовар.

    Подъезжая к парадному крыльцу своего дома, Плевако с бьющимся от нетерпения сердцем думал о том, выйдет ли навстречу жена и что она ему скажет. Федор Никифорович чувствовал себя совершенно счастливым.

    Он не знал, что обвенчаться они смогут только через девять лет, после смерти законного мужа его подруги, и на свадьбе, одетая в белое кружевное платье, Мария Андреевна будет выглядеть моложе и красивее своих дочерей. А сам Федор Никифорович проживет после этого еще целых восемь лет — вполне достаточно, чтобы насладиться семейной жизнью.

    Его родные и приемные дочери найдут себе хороших мужей, сыновья вырастут достойными людьми.

    Примечания

    У Плевако было два сына (от разных жён), которых звали одинаково — Сергеями Фёдоровичами. Позже оба Сергея Фёдоровича Плевако стали адвокатами и практиковали в Москве, из-за чего нередко возникала путаница.

    Не пропадет и корнет Бартенев — император прочтет в газетах отчет о судебном процессе, заинтересуется речью Плевако и заменит каторгу разжалованием в солдаты.

    Плевако был глубоко верующим человеком, много лет состоял церковным старостой кремлевского Успенского собора, и, несмотря на внешнюю браваду, слова князя его поразили. Тогда он еще не знал, что сомнение, поселившееся в его сердце после разговора с князем Грузинским, будет расти и крепнуть, и в конце концов помешает ему работать. Он начнет дольше готовиться к выступлениям, а вот говорить станет куда хуже — к концу жизни знаменитый адвокат будет меньше выступать в суде…

    Скончается Федор Плевако утром 23 декабря 1908 года, на 67-м году жизни. В некрологе, вышедшем в журнале «Нива», будет сказано:

    «Плевако по справедливости считался блестящим адвокатом. Его звали «Московский златоуст», и этот эпитет как нельзя лучше определял Федора Никифоровича как судебного оратора и как человека… Плевако был человек огромного ума, сердца и таланта, стихийно могучий, не всегда ровный. О Плевако говорила вся Россия».

    Ф. Н. Плевако будет погребен на кладбище Скорбященского монастыря (ныне Церковь Спаса Всемилостивого). В 1929 году монастырское кладбище решат закрыть, на его месте организуется детская площадка. Останки Плевако, по решению родственников, в 1930-х гг. перезахоронят на Ваганьковском кладбище в Москве. С той поры на могиле великого русского адвоката будет стоять обычный дубовый крест.

    И только в 2003 году этот крест заменится оригинальным барельефом с изображением Ф. Н. Плевако, изготовленным на пожертвования известных российских адвокатов.

    Подготовила Россинская Светлана Владимировна, гл. библиотекарь библиотеки «Фолиант» МБУК «Тольяттинская библиотечная корпорация» e-mail: rossinskiye@gmail.com