Вместо детства – скитания и колючая проволока

Узник концлагеря вспоминает, как война ворвалась в его жизнь.

Делом чести Ивана Реброва на излете жизни стало спасение монумента погибшим воинам в поселке Рубежный. Несмотря на то, что физических сил у Реброва осталось не так много, он был полон энтузиазма восстановить этот комплекс. Справедливое возмущение ветерана сначала не находило отклика у чиновников Куйбышевского района Самары и мэрии города. Переписка с ними растянулась на два года. А прошлой осенью случилось чудо – мемориал в поселке Рубежный начали реставрировать.

Питались травой тимофеевкой

Когда началась Великая Отечественная война, Иван Ребров пошел в четвертый класс, правда, доучиться ему, как и тысячам других школьников было не суждено. В их маленькой деревне Цыганы (Тверская область) школы не было, и они ходили в соседнее село – Рябинки, преодолевая каждый день расстояние в три километра. Путь школьников лежал через железнодорожный мост, над которым мальчишки все чаще видели высоко в небе немецкие самолеты. Заслышав рев моторов, они сразу же прятались кто куда. Учителя продолжали успокаивать школьников, что враг далеко и сюда его не пустят. Но с каждым днем верить в это становилось все труднее. Однажды, возвращаясь с занятий, одноклассники, как всегда, шли мимо железной дороги и услышали привычный гул моторов. На этот раз самолеты летели необычно низко и стали сбрасывать бомбы. Никто из детей не пострадал, но все очень сильно испугались. Так началась война.

«Нашему отцу дали маршрутный лист на эвакуацию в железнодорожном транспорте, но поезда тогда уже не ходили, поэтому мы покидали родную деревню в спешке на лошадях. Ехали в сторону станции Торжок, куда отцу дали направление. Но до места не успели добраться, километрах в пяти от Торжка нас застала ночь. А когда на следующий день проснулись, оказались уже на оккупированной территории. Немецкие власти приказали нашей семье возвращаться обратно. Фрицы отобрали нашу хорошую лошадь, а вместо нее дали старую худую клячу», – вспоминает Иван Михайлович.

Теперь родная деревенька Реброва находилась в прифронтовой полосе, за четыре-пять километров от передовой. Для местных жителей настали тяжелые времена. Немецкие солдаты выселили людей из домов в землянки. В доме, где жил Иван со своей семьей, теперь находился штаб фашистов. Выход из деревни был запрещен, только по спецпропуску военного коменданта. Всех жителей пронумеровали, у мужчин нашивка с цифрами – на левой стороне груди, а у женщин – на правой.

«Нам, пацанам, надевали на спину 8-литровые канистры и по 6-7 человек отправляли на фронт, чтобы мы носили фрицам еду, – продолжает Иван Михайлович.- Но это давало нам и преимущество: когда на кухне чистили картошку, очистки отдавали нам».
Старшая сестра Реброва Мария сушила кожуру, толкла ее, смешивала с травами и пекла лепешки.

«Иногда нам что-то оставалось от солдат, а так питались в основном травой тимофеевкой и красным клевером. Мамина сестра пилила липу, потом в ступе ее толкла и готовила кисель», – рассказывает Иван Михайлович.

Удивительно, как ясно и четко помнит многие детали мой собеседник, а ведь прошло уже без малого 70 лет. Впрочем, то, что он пережил, будучи ребенком, вряд ли можно когда-нибудь забыть.

Зимой всех, кто мог держать лопату в руках, гоняли на расчистку дорог от снега. Правда, отца семейства Михаила Реброва уже не брали на работу, с каждым днем он чувствовал себя все хуже и хуже из-за голода и непрекращающегося кашля. Однако смерть подстерегала его не на малой родине, а в концлагере, который устроили в деревне Бакуши. До самого конца он был единственной опорой в многодетной семье. Его жена умерла при родах сына Виктора в 1939 году. Новорожденного удалось спасти, но ненадолго: малыш скончался через пару лет вместе со своим отцом в концентрационном лагере.

Но как же случилось, что старший Ребров оказался в плену? Говорят, его предал местный староста, которого жители деревни Цыганы частенько видели рядом с фашистскими солдатами. А поводом послужила какая-то старая обида.

Зигзаги судьбы

Так Иван Ребров и его многочисленные братья и сестры остались круглыми сиротами. Старших, которые уже тогда не жили с родителями, с началом войны судьба разбросала по всей стране. Младших, находившихся в оккупации вместе Иваном, отправили в деревню Зехино к маминой сестре.

«У тети Химы было своих четверо детей и нас трое, да еще дедушка с бабушкой, – рассказывает Иван Михайлович. – Мы с сестрой Лидой решили податься в другую деревню, так как жить было тяжело, а кушать очень хотелось. Сначала ходили по блиндажам, просили у немцев хлеба. Одни дадут, другие прогонят. Потом нас на дороге поймала жандармерия. Спросили пропуск, а откуда он у нас? Тогда немецкие солдаты повезли меня и сестру в имение Татево, в такой большой двухэтажный барский дом с колоннами».

Фашисты не особо церемонились с детьми. Подозревая Ребровых в том, что они партизаны, посадили их на четверо суток в холодную баню, которую охранял русский полицай.

«А какие мы партизаны, мы жрать хотели, – усмехается Иван Михайлович, – после нескольких дней заключения к нам пришел полицейский. Мы с сестрой уже мысленно друг с другом попрощались, а он нам покушать протягивает. Как сейчас помню, булочки из белого хлеба и мед искусственный в упаковке, а потом говорит: «У вас больше родни нет, мы вас отправим далеко от фронта». И вот нас уже два немца ведут на дорогу, где стоит колонна в 100 человек».

Дальше людей пригнали в деревню Ярцево. По словам Реброва, это около 300 км от того места, где начался их путь. Самым страшным испытанием было видеть, как немцы расстреливали ослабевших и оставляли их в канавах. Уже в Ярцеве колонну расформировали. Сестру Ивана отправили в Германию, а его самого ждала другая участь.

«Нас, пацанов, набрали, наверно, человек 200 и отправили в концлагерь в белорусском городе Барановичи».

На плечи малолетних узников легла самая тяжелая и грязная работа — подметать улицы, в железнодорожном депо чистить запчасти.
«Бывало, принесут железяку, опустят в горючую жидкость, а мы ее отмываем. Сами грязные, да делать нечего, жить хочется. Но все равно везде добрые люди попадались, кто кусочек хлебушка подаст, кто картошку сунет», – вспоминает мой собеседник.

В общей сложности Иван Ребров провел в Барановичах около двух лет, а выбраться оттуда помог счастливый случай.

Второе рождение

«Однажды ребята, с которыми я был в концлагере, подвели меня к колючей проволоке и показали незаметный на первый взгляд лаз. В том месте была небольшая низинка, через которую можно было по-пластунски пролезть. На порядочном расстоянии с той и другой стороны от лаза стояли часовые. Но так как это был овраг, заросший лозняком высотой в полтора метра, то пролезть за пределы лагеря было несложно», – рассказывает Иван Михайлович.

«Сегодня твоя очередь», – прошептал один из малолетних солагерников и указал взглядом на неприметную лазейку. Впрочем, уговаривать Ивана Реброва не пришлось. Он истосковался по знакомому, но такому недоступному чувству свободы, когда можно не думать, что за тобой следит несколько пар чужих враждебных глаз с оружием в руках.

За пределами колючей проволоки примерно в трех километрах от лагеря Ваня набрел на Антонов хуторок, где встретил женщину с добрыми материнскими глазами.

-Ты из лагеря? – спросила селянка.

-Да.

-А еще с тобой кто-нибудь есть?

-Никого у меня нет, – грустно ответил малолетний узник и опустил голову.

Женщина бросилась в дом за едой, а потом вдруг неожиданно предложила:

-Пойдем к нам коров пасти.

-Я не могу, я же в концлагере, – ответил мальчик.

-А мы за тебя хлопотать будем, – с воодушевлением ответила добрая женщина и записала номер с промасленной грязной робы мальчика.

«Мы с этим номером потом чуть не попались»,- усмехается сейчас, вспоминая те страшные дни, Иван Михайлович.

Женщина сдержала свое слово и пришла к начальству лагеря, чтобы выкупить малолетнего узника. Однако подозрительные немцы тут же устроили допрос, откуда та взяла номер.

«Если бы она сказала, что я приходил к ней на хутор, мне бы точно пришел конец», – уверен Иван Михайлович.

Однако находчивая женщина выкрутилась и ответила, что случайно увидела цифры на робе сквозь колючую проволоку, когда проходила мимо. Для Реброва вызволение из концлагеря было вторым рождением. Спасительницу звали Александра, а ее мужа Адам Василевич.

Свой – чужой

Супружеская пара вела подпольную партизанскую борьбу. В городе у них был сообщник, который передавал им информацию, когда на железнодорожную станцию должны прибыть немецкие эшелоны, куда они отправятся – в Минск или Слуцк. Василевичи передавали эти сведения другим партизанам.

«Помню, к Василевичам приезжает человек, тихонько зовет меня и спрашивает: «Ваня, там кто-нибудь есть?» На тот момент у Адама и Александры жил фриц. Я ему в ответ: «Офицер немецкий, в гражданском». Непрошенный гость громко: «Эй, Адам, выручай как-нибудь, у меня колесо сломалось». А немец стоит на крыльце и курит как ни в чем не бывало», – вспоминает Иван Михайлович.

А в 1944 году по подозрению в связи с немецкими властями Александру Василевич арестовали, а Ваня Ребров был вынужден бежать, иначе в творившейся неразберихе схватили бы и его. Встретиться со своей спасительницей ему удалось только через долгих 17 лет. Тогда он и узнал, что тетю Шуру спас командир расформированного партизанского отряда. Он доказал, что женщина работала на них.

Всю свою жизнь Иван Ребров искал родных и близких, которых судьба разбросала по всей России. Удалось найти могилу отца и брата, встретиться с сестрой, которую во время войны отправили в Германию. В завершение нашего разговора Иван Михайлович вздыхает и тихо говорит: «Не дай Бог никому испытать то, что пережил я». А потом приглашает меня к столу пить чай с пирожными. 30 марта моему собеседнику исполнилось 85. Он всего на 15 лет старше Победы.

ivan-rebrov-1

фото: Самарские известия

Екатерина Имукова, газета “Самарские известия”

фото: из открытых источников